Среда, 20.03.2019, 01:46
Приветствую Вас Гость | RSS
Пресса
Штрихи к портрету [111]
Рубрика посвящена музыкантам, художникам, поэтам и писателям.
Opus [41]
Эту рубрику можно было бы также назвать «Композиторы о композиторах», потому что здесь говорится об особенностях современной академической музыки с профессиональной точки зрения.
Другая музыка [52]
Эта рубрика создана для того, чтобы освещать события и проблемы, связанные с неакадемической музыкой: джазовые фестивали, концерты бардовской песни, рок-концерты, театр фламенко.
Аудиокультура [13]
Рубрика знакомит с тем, что можно послушать вне концертного зала.
Театральные блики [69]
В статьях этой рубрики, подобно световым бликам, отражаются мгновения театральной жизни.
Музыка плюс... [41]
Говорим о новых явлениях и образах, которые возникают на пересечении различных видов искусств.
Меломан [177]
Статьи рубрики рассказывают о культурных событиях, большинство статей посвящены откликам на события концертного сезона.
Арт-сфера [81]
Здесь - размышления о кино, литературе и живописи.
Экзерсис [12]
Поиск
Форма входа
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Каталог статей

Главная » Статьи » Арт-сфера

Булгаков. Времена года (о заснеженной "Белой гвардии")
«Много лет до смерти, в доме № 13 по Алексеевскому спуску, изразцовая печка в столовой грела и растила Еленку маленькую, Алексея старшего и совсем крошечного Николку…» Изразец, «как мудрая скала, в самое тяжкое время живительный и жаркий», - память об ушедшей маме, «светлой королеве», защита от бурь и метелей страшного, смятенного времени. Изразец, часы с башенным боем, Фауст, звезды названы вечными. Возле изразцовой печи в столовой звучал родной голос старинных часов, игрались страницы бессмертного «Фауста». Жар печи станет в эпилоге белого романа огоньками небесного алтаря – вечно смотрящими на землю звездами… 

Среди пестрых записей, которые «несла на своей ослепительной поверхности замечательная печь», - Июнь. Баркаролла. Возникшее среди шуток и признаний воспоминание (напоминание?) о музыке Чайковского – значительно и неслучайно. Музыкальность его подготовлена начертанным выше – «Леночка, я взял билет  на Аиду». Июнь появился после майского признания – «1918 года, мая 18 дня я влюбился». В повествовании не раз мелькнет образ Онегина, востребованный «оперным рядом» романа («Фауст», «Демон», «Аида», «Гугеноты», «Ночь перед Рождеством»). Лизой из «Пиковой дамы» станет покинутая Елена – печальная Елена, Еленка рыжая, Елена Прекрасная. 

Но книга помнит не только «оперного» Чайковского. «Времена года», 12 пьес для фортепиано (для музицирующих любителей, время которых, кажется, закончилось в 1917-ом), помогают услышать булгаковские «времена года» - времена «великого и страшного года» 1918 и года 1919 – «его страшней». 

Этот роман – зимний, белый. В «снежное море» пушкинского эпиграфа («Пошел мелкий снег и вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл; сделалась метель<…>») вовлечен и «белый, мохнатый декабрь 1918» (глава 1), и «закованный в лед и снегом запорошенный январь 1919», и февраль, «завертевшийся в метели» (глава 19). Музыка зимы – воющая вьюга и опера «Ночь под Рождество», увиденная-услышанная Алексеем Турбиным за окнами пустого сумеречного класса гимназии (гимназии, занятой не гимназистами, а солдатами). 

Снег, мороз, вьюга… В этих зимних символах читаются драматичные смыслы булгаковского произведения. Белый снег – белая гвардия: люди, очищаемые снегом, обелённые снегом; снег, заметающий то, старое. Белый снег – как чистый лист: с чистого листа зимой 1918 – 1919 начинается жизнь для героев книги. Снег, сверкающий на солнце, – свет, озарение, новое понимание, новое видение жизни прошлой, настоящей и будущей… Вьюга, метель – смятение, потерянность в вихре страшных событий; сбившиеся с пути люди. Мороз, сковавший озверевшую от крови и смуты землю, - наказание и испытание. Потеряв надежду найти согревающий, оживляющий огонь на земле, «человек неуклонно рвался взором к звездам» - «огонькам небесного алтаря» (глава 20).

… Жаркая изразцовая печь, согревающая Турбинных живительным теплом, - как обещание летнего жара, зноя, который растопит снег и оживит замерзшую землю: «Взойдет зеленая украинская трава, заплетет землю… взойдут пышные всходы…» Кажется, лето и зима – почти жизнь и смерть. Но постепенно острота сопоставления преодолевается: жизнь быстротечна, вечны звезды на синем завесе Бога. «Синяя, бездонная мгла веков, коридор тысячелетий» не страшил истерзанного недугом и виною человека, читающего великую книгу: «И смерти уже не будет, уже ни плача, ни вопля, ни болезни…, ибо прежнее прошло» (глава 20). Сложен белый – цвет зимы, холода, и странен красный – цвет лета, жара. Кровь на снегу – смешение времен года, смешение неправильное, ненужное; нарушение естественного хода жизни, истории. Однако есть другое соединение белого и красного, холодного и жаркого: ослепительно белая и горячая поверхность изразца. Это тепло - естественно и живительно, как зимняя мечта о лете. Июль… Юлия… Спасительно появление летнего имени в страшный декабрьский день. Обреченный на смерть в Мало-Провальной улице, офицер Турбин «увидел её в самый момент чуда… И всё изменилось сразу…» … Юлия. Июль. Появление «летнего» женского имени – чудесно. Этот момент обращен к жизнетворным, согревающим токам лета. Он не означает забвение страшных, кроваво-красных следов: они отзываются в больном жаре Турбина. И все-таки его жар спасителен и нужен. Болезнь открыла Алексею новые связи вещей, событий , времен и, может быть, главное, - чудесную Юлию. Не она ли, загадочная, ясная, обольстительная, эгоистичная, - причина этих открытий? Жар ею разведенного огня перекидывается на раненого, жар,укрощенный молитвой Елены, отражается в глазах выздоравливающего:«еще колыхалась рваная завеса тумана и бреда, но уже в клочьях черного глянул свет» (гл.18).

… Все было бы просто и понятно, назови Булгаков холод зимы – злым, мертвым, а зной лета – добрым. Но это остановит бесконечность возникновений, становлений, угасаний и превращений, лишит повествование почти мистической и, в то же время, очевидно-жизненной сложности… Женщина с «летним» именем успокаивает пульсирующий нерв контраста белого и кровавого, морозного и жаркого. С нею в романе оживают полутона: сумерки (полусвет-полумрак), живое тепло (гл. 13).

Может быть, это полутона меж-времен: осени и весны. Полутона, в которых что-то постепенно угасает, рождая другое… В ее имени – отсвет далеких гимназических лет: далекий Юлий Цезарь, мелькает в рое воспоминаний о годах учения – серых, унылых и радостных. Не случайно созвучие: Александровская гимназия – Юлия Александровна. Гимназия с портретом Александра Благословенного прочно вросла в прошлое, устрашающе далекое с момента роспуска дивизиона (момента отчаянного, безнадежного). В доме Юлии Александровны – призраки старины: старинная комната, старинная мебель. И появляется Юлия в бреду измученного Алексея под звон гавота из времен Людовика XIV (гл. 12). Серые гимназические будни лелеют мечту о весне: «весне и грохоте в залах, гимназистках мая… (курсив мой – А.Б.)»

Май, ушедший вместе с мамой, «светлой королевой» («Когда отпевали мать, был май…»), возвращается к Турбину вместе с Юлией: и потому он «застегнул на ее бледной кисти тяжкий, кованый и темный браслет» своей матери. Не напоминает ли «странный и тихий домик» спасительницы Юлии – теперь скорее Майской, чем Июльской, - вечный дом Мастера и Маргариты?

Последний роман пронизан весной – мучительно-знойной и свежей, зацветающей вишнями; в «белом» романе весна прячется на Мало-Провальной улице («- Видно, брат, швырнул нас Пэтурра с тобой на Мало-Провальную улицу? Ну, что ж, будем ходить. А что из этого выйдет – неизвестно…» - гл. 19).

Май булгаковский (еще одно пересечение книги и жизни – писатель родился в мае), май «Белой гвардии» неожиданно близок Маю Чайковского (и вновь дата рождения – 7 мая) – Белым ночам: полупризрачные, полупрозрачные полутона Белых ночей оживают и в тихом доме Юлии Александровны Рейс; Белые ночи – белое и черное, снег и тьма, охватившие Город; белый крест на Владимирской горке, сияющий в «черной гуще небес»; свет, глянувший в «клочьях черного»; черные глаза и бледная кисть женщины. Июньская Баркарола, почти неуловимая, почти забытая, вспоминается в болезненных видениях Алексея: «Когда проснулся, узнал, что плывет в лодке по жаркой реке (не та ли мифологическая река… - А.Б.), что все боли исчезли, а за окошком ночь медленно бледнеет и бледнеет» (гл. 13). Звезды, лирически-нежные у Плещеева (вспомним Эпиграф) и Чайковского, в романе Булгакова обжигают холодным огнем. Это апокалиптические символы, сияющие над временем, над летящим годом. От времен года – к надвременному.
Категория: Арт-сфера | Добавил: Admin (20.12.2005) | Автор: Бояринцева Алевтина
Просмотров: 196 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]